- Свечу прикажете десятикопеечную? - заговорил он, поднимая конторку и вскидывая только изредка своими большими прекрасными глазами на барина.

- Нет, мне не свеча, Иван. А я прошу тебя простить меня, ради Христа, если я в чем обидел. Простите, ради Христа, - повторил Иван Петрович и низко поклонился.

Иван Федотов совсем заробел, заторопился, но наконец понял, усмехнулся нежной улыбкой.

- Бог простит, - сказал он. - Обиды, кажется, от тебя не видали. Бог простит, обиды не видали, - поспешно повторил он.

- Все-таки...

- Бог простит, Иван Петрович. Так десятикопеечных две?

- Да, две.

- Вот ангел, точно, что ангел. У мужика подлого и то прощенья просит. О, господи! право, ангелы, - заговорила дьяконица в черном старом капоте и черном платке. - И точно, что мы понимать должны.

- А, Парамоновна! - обратился к ней Иван Петрович. - Что? или говеешь тоже? Прости тоже, Христа ради.

- Бог простит, батюшка, ангел ты мой, благодетель ты мой милостивый; дай ручку поцеловать.

- Ну, полно, полно; ты знаешь, я не люблю... - сказал Иван Петрович, улыбаясь, и пошел в алтарь.

***

Обедня, как и обыкновенно, служилась в Излегощинском приходе, отошла скоро, тем более что причастников было мало. В то время как после "Отче наш" царские двери закрылись, Иван Петрович выглянул в северные двери, чтобы кликнуть Мишку снять шубу. Увидав его движение, священник сердито мигнул дьякону, дьякон выбежал почти, вызывая лакея Михаила Михайловича. Иван Петрович был в довольно хорошем расположении духа, но эти услужливость и выражение уважения от священника, служившего обедню, опять расстроили его; тонкие, изогнутые, бритые 1000 губы его изогнулись еще больше, и добрые глаза засветились насмешкой. "Точно я генерал его", - подумал он, и тотчас же вспомнились ему слова немца-гувернера, которого он раз привел с собой в алтарь смотреть русскую службу; как этот немец насмешил его и рассердил жену, сказав: "Der Pop war ganz bose, das ich ihm alles nachgesehen hatte" [Поп был очень зол на то, что я все наблюдал за ним (нем.)].