У кого есть время замечать все рождения и смерти? Кому это важно? Кто заметит, если кто-то упадет, — тот, который там, на улице, с метлой и шлангом дожидается, чтобы все убрать? На фотографиях в газетах может быть изображен кто угодно — ведь можно печатать старые фотографии снова и снова.

Когда я шагала там, внизу, я никогда не оступалась. Я считала шаги и шла ритмично — левой, правой, левой, правой, в такт сердцу, стук которого я так хорошо слышала. А сердце мое работало, как мамино. В том же ритме. Когда она протирала мне лицо густым белым кремом, а потом снимала крем пощипывающей едкой, как кислота, зеленой жидкостью и накладывала слой белой штукатурки, которая, высыхая, превращалась в пудру и стягивала кожу, наши сердца бились в одном ритме — я это отлично слышала. Она говорила — Наше будущее зависит от того, как ты пройдешь завтра, — а я слышала, как бьется, бьется ее сердце, и чувствовала, что мне ничего не грозит.

Мужчина направлялся к Элине из-за окружавших ее юпитеров, насупившись, пристально глядя на нее. Она поняла, что он идет к ней, а не к какой-либо другой из девочек. Он сказал раздраженно: — Слишком мала. — Он пощупал ей грудь, выпрямился, постучал по передним зубам и наконец сказал: — Ладно, сделай ее, подложите ей спереди… только поторапливайтесь… давайте, давайте… — И отошел, а Элина подумала: «Слава Богу…»

Такие удачи выпадали не каждый день.

Она говорила — Если бы тебе удалось зацепиться и стать моделью…

Она говорила — В этом городе слишком много красивых женщин, черт бы их всех подрал.