– Какая вера в свое изобретение и какое мужество – переселить свою собственную душу! И какая отчаянная решимость бежать!

– Он говорит, что с него вполне достаточно возможности думать. Что думать гораздо лучше, чем быть мертвым. Что бессмертие, как вечная жизнь мысли, человечеству гарантирована. Знаешь, когда я цитирую его слова по памяти, я никогда не ошибаюсь. Еще он говорил, что человек есть странная комбинация материи и духа, и материи всегда угрожают разрушение и смерть. Он мне рассказал, как все это проделал – шаг за шагом. Он спрятал установку в голове бюста, бюста Галля, того, что стоит на камине в гостиной, – он полый, – и поселил там свою душу. Он думал, что там она в безопасности. Милена, полагал Эладио, не станет менять обстановку в доме. Потом из Штатов вернулся я. Тогда он позвал меня и стал говорить со мной. Он собирался продиктовать мне свою монографию. Я должен спасти изобретение, сберечь его, и тем самым спасти Эладио.

Диего закрыл лицо руками и молча сидел так некоторое время. Я смотрел на него и гадал: «Что это он плачет? И что люди вокруг подумают? А мне что делать?» Когда Диего отнял руки, лицо его выражало решимость и еще – победоносную усталость человека, преодолевшего кризис.

– Милена сказала мне, чтобы я об этом и думать забыл, – сказал он.

– Милена? – переспросил я, заранее раздосадованный своей догадкой. – Разве ты сам не просил меня ничего не говорить Милене? И разве Эладио не велел тебе ничего не говорить ей?

– Да, сначала Эладио руководил мною. Но он потерял свою власть надо мной, когда я влюбился в Милену.

– Ты – в Милену?

– Тебе это кажется невероятным? Как я мог полюбить эту дурочку? Я тоже думал, что она дурочка. Поверь мне: она импульсивна, вспыльчива, но вовсе не глупа.

– Я никогда и не считал, что она глупа, – со злостью ответил я.

– Я рад, – сказал он и пожал мне руку. – Она сама первая поняла, что я ее люблю. Она поняла это по тем фотографиям, которые я с нее делал. «Зачем ты так много меня снимаешь, если не влюблен в меня?» – спросила она.