- Нельзя!!

Вопль был душераздирающий. Катька отскочила. Перед ней стоял мальчишка. Некоторым образом родственник лешего: волосы, распахнутая на животе длинная рубашка, голые руки были в паутине, чешуйках коры, скурченных листиках и свежих царапинах. Мальчишка был чуть ниже Катьки, смуглый, встреханный и совсем нестрашный.

- Здрасьте, - сказала она, пиная баул. - Чего "нельзя"?

- Садиться нельзя. Ты чего, не знаешь?

В карих глазах его плеснули солнечные искорки, а на левой щеке Катька разглядела похожий на звездочку старый шрам.

- Не знаю, - согласилась она, протягивая лешонку бутыль.

- Это качели из "Романтики".

- Ну и что?

- Это лагерь. Его забросили после Чернобыля.

Катька пожала плечами: я-то тут при чем? Мне вообще "Чайка" нужна. Оказалось, что им по дороге.

- Даниил, - паренек протянул крепкую ладонь.

Катьку всегда бесил обряд мужского рукопожимания, но жара плохо подействовала - руку она тоже протянула, и не для поцелуя.

- Так что качели?

- Остались качели, - не дожидаясь просьбы, Даник взгромоздил баул на плечо. - Скрипят.

- Это повод не садиться? - качели быстро исчезали за горизонтом, но не такова была Катерина, чтобы не докопаться до сути.

- Повод, - Даник домчался до дыры в проволочной сетке и сбросил баул на землю. - Они не просто так скрипят. Они заманивают.

Катька поняла, что ее тоже заманили. На тайну. Гусыня. Еще ни одному мальчишке на свете она не позволяла так быстро с собой знакомиться. А Даник широко улыбнулся и бросил:

- Вечером доскажу.

(...)

... Представление длилось своим чередом. Происходило оно на открытой эстраде, и спецэффектов было всего два карманных фонарика и лазер, отнятый у кого-то из малышей, дразнивших красным лучиком девчонок и кошек. Зато реакции зрителей мог позавидовать и Большой театр.