Если бы описать этот салон, была бы особая баллада. Но к делу. Все шло хорошо, пока главным "другом дома" был Медведовский, в недавнем прошлом лейб-гусар, а теперь опальный, разжалованный за превышение власти комендант Гороховой 2. Молодой человек, лет 23, сын редактора "Вечернего времени". Ангельски-невинная наружность. Прелестно пел, подыгрывал очень музыкально. С элегической грустью вспоминал иногда прошлое:

"Эх Сашка и Петька - чудные были ребята - но глупым детям влепили на Марсовом поле - длань откусили".

Но в июне или в июле 1922 года (я хлопотал уже об отъезде - Одоевцева была уже за границей) Медведовский отошел в тень. Его затмил новый друг Андрей фон Цурмюлен. Сын важного генерала, мичман гвардейского экипажа. Он был уже посажен на барку с другими морскими офицерами - барку отвозили, обычно, на буксире в море - потом по ней давали залп и она тонула. В последнюю минуту на барку явился могущественный кронштадтский расстрельщик (не помню то ли Федоров, то ли Федорчук). Увидел Цурмюлена - и снял его с барки: coup de foudre. Свирепый расстрельщик оказался неустрашимой души жопником. Дальше все пошло как в стихах Горенского: о замерзающем мальчике и доброй старушке, которая

Приютила, обогрела.

Напоила коньяком,

Уложила спать в постельку

И сама потом легла.

Видно добрая старушка

Прямо ангелом была.

Цурмюлен не дал полного счастья сентиментальному Федорчуку. Из Кронштадта - где его постоянно держала "понтонная работа" - он писал Адамовичу, который очень интимно "дружил" с обоими:

"...Андрей со мною жесток, постоянно я из-за него плачу. Он нарочно говорит по-французски, чтобы я не понимала, и когда я подаю ему одеваться, бьет меня носками по лицу", - и подписывается "фон Цурмюлина". "Федорчук" он считал своей девической фамилией.