Нет работы спорее, чем работа разрушения...

Мы усердно возились в клубах сухой и едкой пыли, поминутно чихая, кашляя, сморкаясь и протирая глаза; баня трещала и рассыпалась, старая, как ее хозяйка...

- Ну-ка, наляжь, братцы, дружно-о! - командовал Семка, и венец за венцом, кряхтя, падал на землю.

- Какая бы это у нее книга? Толстенная такая,- задумчиво спросил Мишка, опираясь на стяг и отирая ладонью пот с лица. Мгновенно превратившись в мулата, он поплевал на руки, размахнулся стягом, желая всадить его в щель между бревнами, всадил и добавил так же задумчиво: Ежели Евангилье - больно толсто будто...

- А тебе что? - полюбопытствовал Семка.

- Мне-то? Ничего... Люблю я послушать книгу... священную ежели... У нас в деревне был солдат Африкан, так тот, бывало, как начнет псалтырь честь... ровно барабан бьет... Ловко читал!

- Ну, так что ж? - снова спросил Семка, свертывая папироску.

- Ничего... Хорошо больно... Хоть оно непонятно... а все-таки слово этакое... на улице ты его не услышишь... Непонятно оно, а чувствуешь, что это слово для души.

- Непонятно - ты говоришь... а все-таки видно, что глуп ты, как пень лесной...- передразнил Семка товарища.

- Известно... ты всегда ругаешься!..- вздохнул

- А с дураками как говорить? Разве они могут что понимать? Валяй-ка вот эту гнилушину... о-о!

Баня рассыпалась, окружаясь обломками и утопая в тучах пыли, от которой листья ближайших деревьев уже посерели. Июльское солнце не щадило наших спин и плеч, распаривая их...

- А книга-то в серебре,- снова заговорил Мишка.