Я осушил до дна свой кубок. Хайдар умолк. Теперь говорили другие; одни хвалили чтеца, кое-кто выражал неудовлетворение, считая, что Хайдар способен на большее. Джем молчал, он всегда позже других возвращался из страны поэзии.

– Не хватит ли на сегодня стихов? – неожиданно для самого себя спросил я.

– Отчего же? – точно пробудившись ото сна, обернулся ко мне Джем.

– Мне хотелось бы послушать и другое, – сказал я. – Что-нибудь сильное, не выдуманное. Из истории, например.

– Опять об Александре? – Кошачьи глаза Джема смеялись, его забавляло мое пристрастие к Александру Македонскому и всему, что связано с ним.

– Нет, – отвечал я. – Что-нибудь византийское. О победах Константина Порфирогеннета.

(Я отлично знал, что Константин не блистал победами, но мне было нужно его имя, одно лишь имя.)

– Как тебе только удалось произнести! – засмеялся Джем. – Пор… как дальше?

– Порфирогеннет, – без запинки проговорил я тщательно затверженное слово, – что означает Багрянородный.

– А Багрянородный что означает? – Теперь уже смеялись все.

– Это очень просто. У греков, да и у других гяуров есть закон: престол наследует не старший сын, а первый, рожденный после восшествия отца на престол, то есть рожденный в Порфирной палате, в багрянице. Не может стать государем, – я чувствовал, как голос мой возвышается до крика, – человек, рожденный от простых смертных. Он столь же отличен от багрянородного, как земля отлична от неба. Когда к тебе с двух сторон притекает царская кровь, когда с первого своего дня ты…

Продолжать я не мог. Джем смотрел на меня так, будто сейчас заключит в объятья – либо ударит. Остальные были смущены – вероятно сознавая, что я бросил камень в тихие воды нашего повседневья…

– Что из того? – проговорил Джем после довольно долгого молчания. – Это ведь христианский закон, не так ли?