Киреев подал стакан воды:

- Пейте!

Фунтиков выпил, стуча зубами о край граненого стакана.

- Возьмите себя в руки. Слезы - не мужское оружие. Курите? - Иван первый закурил и протянул пачку арестованному.

- Извините, нервы, слабость... - бормотал тот, закуривая, - Я не спал всю ночь, все думал... Ах, что будет, что будет?.. Я все расскажу, может быть, этим насколько-то искуплю свою вину.

"Ненадолго же хватило твоей храбрости, лидер РДПР", - подумал Киреев и сказал:

- Ни о чем спрашивать я вас не буду. Вот вам бумага, чернила, ручка пишите! Вы ведь хорошо умеете писать. Пишите все, в чем считаете себя виноватым перед Советской властью, перед народом. Пишите о себе и о своих сообщниках.

Долго писал Фунтиков, передавая исписанные листы один за другим следователю. Тот читал, делал какие-то заметки на отдельном листе.

В собственноручно написанных показаниях Фунтиков петлял, как заяц. Он каялся в совершенных ошибках и заблуждениях и клялся, что больше никогда в жизни не сделает ни одного антисоветского деяния, что он уходит "с политической арены". Свои "ошибки" и "заблуждения" называл глупой игрой в политику, конспирацию, нелегальщину, объяснял, что все это делалось скуки ради, что песле выхода из РКП (б) он тяготился политическим бездействием...

Своими сообщниками назвал фотографа Франтова, ссыльного Сизова, парикмахера Абалкина и бухгалтера кооперации Тучина. Но не назвал Ронского и Воронина, известных по материалам дела, не назвал многих других действительно активных контрреволюционеров, но предусмотрительно добавил, что, может быть, кто-нибудь из его сообщников и завербовал кого, но ему об этом неизвестно.