— Никуда. Вечером мне, вероятно, придется сражаться с цензурой.

— Присоединяйтесь к нам. Мы все идем к «Максиму».

— Я могу заглянуть туда попозже, — сказал Лоусон.

— А ты как, Джон?

— Я тоже зайду позднее. Вы не ждите меня.

Лоусон сел за небольшой письменный стол, заложил лист бумаги в машинку и начал печатать. Ричардсон уже вышел из ванны — его место занял Горелль. Пока они по очереди совершали омовение, а Лоусон стучал на машинке, Квейль сидел и читал. Когда Вэйн вышел из ванной, Тэп, Ричардсон и Горелль, занимавшиеся перелистыванием журналов, встали.

— Спасибо за ванну, Уилл, — сказал Тэп, обращаясь к Лоусону.

— Не за что. Всегда рад.

Они еще раз поблагодарили его и вышли.

— Значит, ждем тебя, Джон, — напомнили они Квейлю.

Квейль кивнул головой и встал. Он спросил Лоусона, можно ли ему тоже принять ванну. Лоусон, продолжая писать, рассмеялся и сказал:

— Валяйте!

Квейль принял ванну, вытерся последним сухим полотенцем, бросил все полотенца в корзину и стал одеваться. Лоусон уже кончил печатать, когда он вышел из ванной.

— Сегодня вылетали? — спросил Лоусон.

— Да.

— Удачно?

Квейль запнулся.

— Не беспокойтесь, — сказал Лоусон, — все равно цензура не пропустит.

— Мы должны остерегаться неточностей, — сказал Квейль. — Мы сбили две «Савойи».

Этот белокурый американец понравился Квейлю с первого взгляда, как и Квейль ему.

— Много у вас возни с цензурой? — спросил он.

— Да, она проклятие этой войны.

Квейль натягивал летные сапоги.

— Как вы ладите с греками? — спросил его Лоусон.

— Ничего. Ладим вполне. Нам не приходится иметь с ними много дела.

— Странный народ, — сказал Лоусон. Он сложил лист бумаги пополам и вставил копирку. — Такой стойкости я еще не видал. Идут в бой с голыми руками. Но… боже мой, ни малейшего намека на порядок.