Все смеются, а я воображаю, как Адриан Иванович невинно смотрит на голубые глаза следователя, ожидая удара. И удар, конечно, был. Адриан Иванович заканчивает:

— Второй раз машерочка руку платком не вытирал.

Он щурит на меня близорукие глаза и, видимо, неверно понимает выражение моего лица.

— Осуждаете за пошлятину? Но, бог мой, как же иначе с ним говорить? Не так же…

Полузакрыв глаза, тихо улыбаясь от наслаждения, он медленна читает:

Во весь голос надо говорить об этом не крикливом, но гордом мужестве.

А у нас есть, к сожалению, люди, быстро и недостойно забывшие то, «что жизнь прошла насквозь». Очи уже морщатся, уже говорят: да, это было, да, это тяжело, стыдно, но хватит ворошить прошлое и выносить сор из нашей избы. Хватит, хватит!

Нет, не хватит! Ради настоящего и счастливого, разумного, честного будущего обязаны мы ворошить прошлое. Сталинский культ посеял в душах неустойчивых людей ядовитые семена, и до сей поры мы видим ростки этих недобрых семян в труде, в быту, в науке, в искусстве, в человеческих взаимоотношениях.

Мы обязаны расчистить поло нашей жизни, выполоть страх, угодничество, неуважение к человеку, робость слов и робость мыслей.

К Большой Чистке призывает нас Партия!

4

Вызвали, наконец, и меня на допрос. Это произошло в конце второго месяца моего тюремного заключения. Вызвали днем, а это было уже доброе предзнаменование.

«Тягач», как называли мы конвоиров, водивших нас на допросы, ведет меня по темным коридорам Шпалерки.