— Тем не менее и он все заплатил, никого не введя в убыток, — продолжал Дерош. — Но, как только что заметил наш друг Бисиу, требование уплаты в марте, когда хочется заплатить в октябре, — это посягательство на свободу личности. Поэтому, согласно некоей статье своего собственного кодекса законов, Максим считал мошенничеством хитрость, на которую отважился один из его кредиторов, чтобы добиться немедленной уплаты. Вексель со всеми его последствиями, прямыми и косвенными, был давным-давно изучен Максимом. Однажды некий молодой человек, в гостях у меня, назвал в его присутствии вексель «мостом ослов». «Нет, — заметил Максим, — это «мост вздохов»

— Да, он мне сказал однажды, — воскликнул ла Пальферин, перебивая Дероша: — «Единственная моя слабость — это делать вид, будто я живу на улице Пигаль!»

— Таков один из двух противников, — продолжал Дерош, — а вот и другой. Вы, верно, что-нибудь слышали о некоем Клапароне...

— Волосы у него торчали вот этак! — воскликнул Бисиу, взъерошив свою шевелюру.

И, одаренный тем же талантом копировать людей, каким в высокой степени обладал пианист Шопен, он мигом, с поразительным сходством изобразил Клапарона.

— Разговаривая, он вот так вертит головой, он был коммивояжером, перепробовал все ремесла...

— Надо полагать, он родился путешественником, ибо в эту самую минуту находится на пути в Америку, — сказал Дерош. — У него только и осталось надежды, что на Америку: в ближайшую сессию он, верно, будет заочно осужден за злостное банкротство.

— Человек за бортом! — воскликнула Малага.

— Клапарон этот, — продолжал Дерош, — в течение шести или семи лет был ширмой, подставным лицом, козлом отпущения для двух наших друзей, дю Тийе и Нусингена; но в 1829 году его роль стала настолько известна...

— ...что наши друзья вероломно его бросили, — вставил Бисиу.

— Они попросту предоставили его собственной судьбе, — пояснил Дерош, — и он скатился в грязь. В 1833 году он сошелся, чтобы обделывать разные делишки, с неким Серизе...