Он опомнился, он взглянул на свои бумаги, он с раскаяньем блудного сына кинулся к ним: сколько часов погублено в праздности, в действиях законопротивных, отдано на съеденье бог знает каким преступным мыслям!.. Горячая жажда честной работы проснулась в нем, жажда труда всетаки почтенного, который до сих пор кормил его без укориз ны!.. с необыкновенной жадностью рылись его руки в бума гах, точно скупой между куч золота не досчитывался червон ца!.. Наконец он вытащил лист самой лучшей почтовой бума ги, поднес к свече, полюбовался произведением петергофской фабрики и сел. Минутный пыл прошел, обычный свет рас пространился по его лицу, как лучи утра по небу. Андрей Иванович может писать неправильно, но сидит за письмом всегда в правильном состоянии души. Андрей Иванович не пишет очертя голову. Почтовая бумага была положена к сто роне, перед ним лежала серая: уже на волос от нее шевели лось его перо, он наклонялся к ней, отшатывался от нее и не спускал с нее глаз, заглядывал то справа, то слева, а все не решался приступить. Опять странность, то ли было прежде! прежде писанье текло у него как по маслу. Наконец сомнения прекратились, начало сделано, но и тут беда: не успевало слово явиться на бумаге, как он медленно, важно и без малейшего негодованья зачеркивал его. Куда девался золотой век переписыванья? Завтра спросят у Андрея Иванови ча: Перебелили вы? -а он уже не скажет: Перебелил ; Андрей Иванович не перебеливает, Андрей Иванович сочи няет. После каждой строки, которая оставалась неопорочен ною, которая была ему по душе, он чуть-чуть, самым нежным образом повертывал голову и немного искоса взглядывал- на дверь: из-за нее волшебной невидимкой налетало на него бесплотное вдохновение, за нею хранилась эта казна, откуда можно брать, без позволения начальства, сокровища дорогих мыслей и ярких слов,

III Едва солнце стало подниматься из-за Невы, как Андрей Иванович вылетел па улицу. Так еще было рано, что обще ство, которое нашел он там, не совсем приличествовало его званию.