Не лучший, конечно, способ разрулить ситуацию, я и сам знал, однако, учитывая склонность Бэйнбридж лить слезы по любому поводу, вышло все в общем-то к лучшему. Я списал ее со счетов и решил, что проблема утратила актуальность — ведь каждый божий день на неделе она заглядывала в мой офис «просто поболтать» и заставала там Хонникер, явившуюся с той же целью.

Скоро я выяснил, что сильно недооценивал серьезность ситуации. Судя по ходившим в агентстве слухам, Бэйнбридж ревностно несла факел с моим именем, терпеливо поджидая окончания интрижки с Хонникер из Расчетного — ну точь-в-точь верная женушка, пережидающая роман мужа с молоденькой дурочкой.

Как бы там ни было, Хонникер я ничего говорить не стал. Она знала о Бэйнбридж и ее чувствах ко мне, да к тому же была подсоединена к передающей сплетни сети Пембрук-Холла. Так что происходящее никак не представляло для нее тайны, но я чувствовал: упомянуть об этом вслух — значит в каком-то смысле предать наши отношения.

Кроме того, любое признание в страхе или неуверенности с моей стороны немедленно повлекло бы за собой повторение ночной атаки в стиле Джейн. А я, как бы ни был восприимчив к физическим чарам и талантам Хонникер из Расчетного отдела, все же хотел поспеть на работу вовремя.

Мы вместе добрались на велорикше к Пембрук-Холлу и поднялись на тридцать седьмой при помощи недавно завоеванного мной «ключа года». Вместо того чтобы там и расстаться, я пошел проводить Хонникер к ее кабинету на тридцать девятом. Мы обсуждали, не удастся ли взять Торка в ученики-курьеры и выучить его читать, как вдруг сверху, из лестничного проема, гулко донеслось мое имя:

— Боддеккер! Эй, Боддеккер, это ты? Я глянул на Хонникер.

— Гм… да?

Зазвучали быстрые шаги, и показался Черчилль.

— Боддеккер! Привет! Как здорово…

Один взгляд на Хонникер из Расчетного — а может, первый удар ее феромонов ближнего действия, — и он остановился, точно пораженный громом.