"Да, это не то, что - селедка. И как глупо; ну почему я селедка? Вот те-то, не селедки, там где-нибудь на первом курсе в университете сидят, голодают, а я... И чего это они непременно в университет? Положим, что жалованья судебный следователь или доктор получает побольше моего, но ведь сколько времени нужно добиваться... и все на свой счет живи. То ли дело у нас: только поступи в училище, а там уж сам поедешь; если будешь хорошо служить, то можно и до генерала... Ух, тогда задал бы я!.." Александр Михайлович и сам не высказал себе, кому бы именно он задал, но воспоминание о "не селедках" в это мгновение мелькнуло у него в душе.

- Никита, - кричит он, - чай у нас есть?

- Никак нет, ваше благородие, весь вышел.

- Сходи, возьми осьмушку.

Он достает из-под подушки новенький кошелек и дает Никите деньги. Никита идет за чаем. Александр Михайлович продолжает свои размышления,

и пока Никита вернулся с чаем, барин уже успел снова уснуть.

- Ваше благородие, ваше благородие! - шепчет Никита.

- Что? А? Принес? Хорошо, я сейчас встану... Давай одеваться.

Александр Михайлович ни дома, ни в училище никогда не одевался иначе, как сам (исключая, разумеется, младенческого возраста), но получив в свое распоряжение денщика, он в две недели совершенно разучился надевать и снимать платье. Никита натягивает на его ноги носки, сапоги, помогает надевать брюки, накидывает ему на плечи летнюю шинель, служащую вместо халата. Александр Михайлович, не умываясь, садится пить чай.

Приносят литографированный приказ по полку, и Стебельков, прочитывая его от первой строчки до последней, с удовольствием видит, что его очередь идти в караул еще далеко. "А это еще что за новости?" - думает он, читая: