- Что вы думаете про Кириенко?- мрачно спрашивает Миша.

- Вот эта вода - это море,- говорит Эдик,- смотрите вперед на море. Зачем смотрите назад?- смотрите вперед. Видите? Вода. Вот волны.

- Мы видим.

- Нет, вы смотрите, что такое? Вы море видели? Смотрите на море!

Сынишка хочет есть. Мы кормим сынишку. Эдик останавливает машину.

- Вылезайте.

- Зачем?

- Фотографироваться будете.

- Но мы не хотим фотографироваться.

- Что значит: не хотим? Надо. Здесь все фотографируются. Это соляные столбы. Жена этого... ну в общем.

У обочины дороги - небольшие каменные столбы, желтовато-серые, как и все вокруг. Они густо изгвазданы международными граффити, ржавого цвета надписями, сделанными то ли баллончиком, то ли кистью.

- Почему не вылезаете? Это жена этого... Содома,- настаивает Эдик.- Не хотите? Ну только потом без претензий! Смотрите направо. Это бананы. У вас в Москве есть бананы? Вы можете кушать бананы?

- Это разве страна? Это захолустье,- жалуется Миша.- Что вы думаете: здесь кому-нибудь нужно ваше образование?

Мы ничего не думаем, мы хотим тишины. Мы хотим долго, вечно ехать в тишине между Мертвым морем и мертвыми горами, цвета верблюжьей шерсти, цвета ржавчины, цвета чайной розы, цвета полыни. Промелькнул оазис с банановой рощицей, и снова - солнечная соль, светлый ветер, медленные волны моря, дымка, вечно висящая над водами. Ни рыб, ни рачков, ни морской травки нет в этом море, а стало быть, нет и птиц. Далеко-далеко на юг уходит сверкание странной, бесплодной воды, серебрится, сливается с небом, молчит. Это не синие, веселые воды Средиземного моря, с чайками, дельфинами, рыбацкими баркасами, ярко-желтыми сетями, сохнущими на пристанях, утренним уловом, ртутью пляшущим в корзине.