
— Я бы этого не сказал. А что, вы думаете, произошло в тринадцатом номере этой ночью?
— Отец все рассказал вам, ведь так?
— Он дал мне одну из версий, вернее, две. Но я сомневаюсь, что это окончательный сценарий перестрелки.
Она прижала руку к груди. Рука у нее была тонкая, смуглая, а ногти ярко-красные.
— Перестрелка?
— Это жаргон киноработников. Но ведь здесь могла быть настоящая перестрелка, вы так не думаете?
Она прикусила нижнюю губу и стала похожа на кролика. Я едва удержался, чтобы не погладить ее по гладкой коричневой головке.
— Это невозможно. У нас приличный мотель. И отец просил меня не обсуждать этого вопроса ни с кем.
— А почему он просил об этом?
— Ему нравится это место, вот почему. Он не хочет, чтобы из-за пустяка произошел скандал. У нас хорошая репутация. И если она будет испорчена, это разобьет ему сердце.
— Он не показался мне таким уж сентиментальным.
Она встала и разгладила юбку. Я заметил, что юбка на ней была другая.
— Оставьте его в покое. Он прекрасный, добрый человек. Не понимаю, почему вы видите неприятности там, где их нет.
Я отступил перед ее справедливым возмущением — женское возмущение всегда бывает справедливым — и пошел к своей машине.
* * *Раннее весеннее солнце светило ослепительно. За шоссе и белыми, как сахар, дюнами проглядывала синева бухты. Дорога пересекла полуостров у его основания и возвратилась к морю в нескольких милях севернее города. Здесь находилась большая стоянка авто, с которой открывался прекрасный вид на белый пляж и еще более белые волнорезы. По обе стороны стоянки были установлены таблички, предупреждающие, что это парк графства и что костры здесь жечь нельзя. На пляже никого не было, а на стоянке стояла одна машина, выглядевшая сейчас очень одинокой. Это был знакомый длинный черный «кадиллак», упиравшийся носом в проволочную загородку, отделявшую стоянку от пляжа. Я притормозил машину, съехал с шоссе и припарковался. Парень за рулем «кадиллака» не повернул головы, когда я к нему приблизился. Он уперся подбородком в руль и смотрел в безбрежное синее море.
