– Прилечу, – подался к ней Костя. Он и не знал, что так легко можно обманывать любимого человека, если спасаешь этим его от лишних переживаний. – Решу задачку и прилечу. У меня всегда по математике пятерки были. Значит, договор? Встреча дней через шесть? Погоди-погоди, что это у тебя здесь под ушком?

Ах, как вздрагивает плечико, когда целуешь родинки…

Выезжая из “отстойника” под погрузку, старший лейтенант сел в Юркину машину. Можно сказать, сел случайно, только потому, что она шла первой. А на КПП среди других приехавших на вывод женщин увидел Юлю и Юркину маму. Они что-то спрашивали у дневального, поднявшего шлагбаум, и тот, выпячивая грудь с медалями, важно и небрежно кивал в сторону Афгана. “Идиот, пижон, кто тебя просил”, – сцепил зубы старший лейтенант: пункт “Б” в условиях задачки становился явным, военная тайна рушилась карточный домиком.

– Скорость! – наверное, впервые в жизни он крикнул на солдата, когда Юрка, заметив мать, вдруг начал сбавлять обороты двигателя.

Так они и промчались мимо бросившейся к машине Юли, вытягивая пыльную колонну к складам. Да в зеркало заднего вида еще увидел, как крестила Юркину машину его мама. И сам Юрка, его водитель ефрейтор Юрий Карин, имевший две “За отвагу”, отворачивался, пряча глаза.

И вот теперь его машину, осененную крестом матеря, в пропасть? Хлеб, ради которого все нервы и вся, можно сказать, судьба, – бээмпешкой? И вообще, кто-то топает в Союз, а здесь…

Гордости уже не было – только обида, обида и еще раз обида. И уже из принципа стоял, схватившись за решетку еще пышущего жаром радиатора, старший лейтенант. И Юрка, его лучший водитель, дважды подрывавшийся на минах, Юрка, который осенью согласился не увольняться в запас до тех пор, пока не выведет свой “Урал” в Союз, и который опять, словно назло судьбе, повел его в Афган, – он тоже стоял рядом и, небритый, ухмылялся в лицо такому же небритому майору.