"Двойные окна двести лет назад, утепление в стенах двести лет назад..." - шептал старик, споря с сыном, и не мог успокоиться. Он не стал читать его письмо, а отложил его на полку, подальше, но на видное место. Зажег свой газовый камин, залил в овес молоко и стал завтракать. Не то старик не мог взять в толк, как это сын дошел до таких мыслей, а откуда, в самом деле, появились такие люди? Все, кого старик знал, думали, как он, делали, как он, и двести лет назад, и триста, наверное, тоже. Взять, к примеру, дом у соседей и тот замок, где он побывал на экскурсии, пришло ему в голову. Первый 19-го века, а второй - 15-го, и что же? Если зубцы сверху убрать, ведь точь в точь одна постройка - стены из камня, окна есть, крыша есть тоже... Теперь строят немного по-другому, но хорошо, когда в квартале все дома одного вида. А отличия тоже есть. Тут дома из серого камня с окнами и крышей, а в том квартале могут быть из коричневого кирпича, но тоже обязательно с окнами и крышей. Разве это не стиль?..

Старик потер свой лоб, покрытый чередой мелких, бегущих в одном направлении морщинок, взбегающих от бровей до самой макушки. Проверил, все ли в порядке на лице. Детской голубизны прозрачные глаза его смотрели хорошо. Под ними, на своем месте, были мягкие мешочки. Рука скользнула ниже. Разгладила рыжевато-серебристые усы, красивыми дугами закрывающие рот и осеняющие террасами щеки до самого подбородка. Соревнуясь с их длиной, тут же на щеках находилась белая шерсть, нити, много лет не стриженные, опадающие до самой груди, мягким своим волнением завершая эту выдающуюся конструкцию.

"Разве это не стиль?" - повторил старик и почувствовал и себя изящным. Он достал из кармана расческу, тронул пушок на голове, роскошь своих усов, ежась всей своей маленькой фигуркой за столом и жалобно поглядывая на сумрачные небеса. Ему показалось, что сквозь мглу где-то тонким бликом засветились тучи и оттуда, может быть, появится солнце. Но пока это был только неизвестный знак, воздушный сигнал, поданный зябнущему старику, не оставивший, однако, следа ни в размякшей хляби туч, ни в его занятой голове.