- Верно, - добавляла мама, - Забросили и не появляетесь. Котька, поздоровайся с дядей, покажи свой новый альбом.

Тем временем папа разгружал поданную Шойлом сумку, вытаскивал из нее рижский Бальзам, коньяк, конфеты, всякую всячину...

- С ума сошел! - говорил папа. - У нас же все абсолютно есть. Зачем так тратиться - ты что Ротшильд! Или - у тебя какое событие?

- У всех у нас событие, - сказал Шойл. - Симха Тора заходит.

- Фу ты ну ты, - заохал папа, - Конечно, конечно... Мы тут так закрутились - все на свете забудешь.

- Неправда, - поправила мама, - мы прекрасно помним наши советские праздники. Почему мы должны ходить в церковь!

- В синагогу, - сказал Шойл. - Хотя, кто вас знает? Он показал на иконы, мамину гордость, висевшие по сторонам трюмо в прихожей.

- Иконы, на минуточку, ценятся во всем мире, - сказала мама. - Это, прежде всего культура и традиция, каждый образованный человек обязан...

- Я и говорю, - продолжил Шойл, - Симха Тора - старая традиция. Постарше икон будет, верно, Пиня? Хотите, считайте сегодня - День Конституции.

- Котенька, иди погуляй, - сказала мама.

- Не пойду, - сказал Котя из принципа. - Я большой, мне можно...

Ему нравился дядя Шойл - большой, сильный и красиво рыжий. Котя стеснялся своей рыжести и веснушек, а у дядя Шойла они были повсюду, даже на руках и шее, и это было красиво. Вообще, дядя Шойл был похож на канадского хоккейного профессионала Бобби Халла, а не на какого-нибудь еврея, родственника с периферии. В присутствии дяди Шойла даже папа начинал хорохориться, шуметь, хохотать, зажигать папиросу. Вот и сейчас он тормошил маму и делал ей 'козу'. Он заговорщески подмигивал Коте. Он хлопал Шойла по плечу и рвался допить из горлышка бутылку вишневки, которая, чуть початая, стояла себе без дела в серванте третий уж год.

В такие минуты, Коте казалось, что и его собственный папа не очень-то похож на еврея.