— Где ты пропадаешь целыми днями? — спрашивала меня Рита. Ей почему-то не давали покоя мои отлучки.

— Гуляю, — отвечал я.

— Столько дел, забот, — сердилась она. — А ты бесцельно шатаешься. Тратишь время без смысла и пользы…

Но я ничего не мог с собой поделать. Мне нравилось исчезать, теряться, отъединившись от человеческих толп и суеты. Мне всегда это нравилось. Нравилось с детства. Нравилось в юности. Нравилось летом, весной, осенью… Когда начинала всходить первая травка на газонах и когда опадали последние кленовые листья, налитые сочной желтизной, а то и румянцем. Каждая жилочка на их открытой ладошке была видна и трепетала — еще живая, живущая отдельной от дерева жизнью…

Черная, вороненая лента реки неотступно стояла у меня перед глазами, когда хоронили моего начальника. Он скончался в больнице от сердечного приступа. Прощание устроили в институте, потом процессия во главе с расхлябанным похоронным автобусом (язык не поворачивался назвать его катафалком) двинулась на кладбище. Погодка выдалась хорошая: легкий морозец и солнце. Гроб утвердили на бетонном пьедестале, возвышавшемся в центре площадочки, предназначенной для траурных церемоний. Близкие умершего и сотрудники произносили печальные речи. Вдруг на ветку одной из обступивших площадочку берез, роняя с нее снежок, взгромоздилась ворона и стала громко каркать. Ее надсадные крики заглушали человеческие голоса. Люди начали задирать головы, ораторы запинались. Я огляделся и увидел: возле одной из свежих могил рыжеет куча песка. В ней отыскал камушки и стал швырять в наглую птицу. Камешки летели мимо, стоявшие недовольно сторонились и косились на меня. Я изменил угол обстрела: зайдя сбоку, стал бросать наискосок, один камешек срикошетировал от ствола и угодил прямо в гроб. На меня зашикали. Ворона же после моих атак лишь переместилась на более высокий сучок и продолжала гнусаво орать.