— Окаянные! Окаянные! Окаянные!

Наконец они насмотрелись на свои пепелища, настрадались поперву и разошлись по уцелевшим избам.

Я стоял на дороге, на прежнем месте.

Меня и потом всегда поражали тишина и покой, наступавшие после какого-нибудь драматического события: будто и люди, и природа, и вся Вселенная обессилели от недавней встряски и переводят дух перед надвигающимся взрывом очередной нелепости.

Но печки! Печки на улице! Печки, одни печки — и ничего рядом, ничего вокруг. Ерунда какая-то — подойти потрогать?.. Но трубы! Почему такие долгие трубы в небо? У них не было таких труб, я помню, у них не было таких труб… Что они повылазили на мороз, глупые, жалкие печки! Печки, печки, печки, печки! Печки на улице?! Что такое, в самом деле?.. Я в потешке, что ли?.. Ехала деревня… ехала деревня…

Ехала деревня мимо мужика, Вдруг из-под собаки лают ворота.

Я в потешке?

«Тпру-у!» — сказала лошадь, а мужик заржал.

Ну конечно, я в потешке.

Выбежала скалка с бабою в руках И давай дубасить сани в мужиках.

О господи, ведь больно-то бабе!

Лошадь пошла в избу, а мужик в закут. Лошадь сняла шапку, а мужик хомут.

Я в потешке!

Лошадь ела кашу, а мужик овес. Лошадь села в сани, а мужик повез.

Вот оно, наконец-то все перевернулось как надо: я висел на дороге вниз головой, подо мной было небо. Вверху, по земле, между печек обалделые мужики таскали сани, в которых сидели сразу поглупевшие лошади. И эти еще… повылазили из-под печек, свесили копытца и тренькают на почерневших балалайках: «Не в складеннь, не в ладеннь, жопу на ухо наденнь».

Ой, не могу, не могу, все смешалось, перепуталось, так нельзя, так невозможно.