Они спускались парами, неторопливо, размеренно ступая.

Раз-два, раз-два.

И другая пара — раз-два, раз-два.

И третья — раз-два, раз-два.

И четвертая…

Они спускались парами, и в руках у них были темные плоские ящики, которые они держали за железные скобы-ручки.

Раз-два, раз-два.

Такие старательные темные муравьишки на белом-белом-белом снегу.

Раз-два, раз-два.

И другая пара — раз-два, раз-два…

Но что это? Что случилось? Почему на том, дальнем конце деревни люди выбегают из уцелевших домов, испуганно мечутся, будто вновь спасаясь от пожара?

— Школу взрывать!

— Кирпичные избы взрывать!

— Перебьют!

— Быстрей в овраг! Быстрей в овраг! В овраг… убьют… быстрей… убьют…

Был день, и людям было страшно. Но чего они боятся? Боже мой, как смешно они бегут: быстро-быстро, потом останавливаются, возвращаются, дергаются, падают. Как смешно они бегут! Да они не умеют бегать, поэтому им страшно. Бежать так легко, можно убежать далеко: раз — и летишь, раз — и опять летишь над твердой дорогой, над розовеющим снегом. Чудесно! Как во сне, только здесь все делаешь сам: раз — и летишь, раз — и опять летишь над твердой дорогой, над розовеющим снегом. Чего они боятся?

Я бежал и спасался сам. Я был первый. Второй, перекинутый через плечо, с растопыренными руками и остановившимся взглядом трясся за спиной у деда. Третий…

Странно, я вспоминаю, у каждой из них было по трое, а четвертым они были брюхаты. К тому же они не умели бегать, поэтому им было страшно.

Глядите, глядите, их еще видно, они бегут, волоча дряхлых, перекинув за плечи младенцев, поддерживая вздутые животы.