Черт знает, какие постыдные, а может, и преступные дрова наломал он за период своей черной отключки! И, по обыкновению, очень стыдно ему сделалось…

Гвоздями в прохожего петуха запустил. Терновый свой венец близсидящему мальчику-сопляку кинул: — “Носи! И даже в бане не сымай!”

Мальчик сидел в луже — то есть в бывшей луже — и старательно, хоть и машинально, посыпал себя по плечам пылью, зачарованно глядя на Пепеляева многодумными анилиново-синими очами.

— Цветок это ты мне в ноздрю придумал?— спросил Пепеляев.

— Не-а…— громко прошептал мальчик.— Это Колька.

— А тебя как звать?

— Колька.

— Цветок мне в нос засунул Колька. Тебя звать Колька,— задумчиво сказал Василий.— Следоват, что?

— Это другой Колька,— торопливо уточнил мальчик.

— Ага. Какой-такой другой. Проверим. Как твоего батю звать?

— Колька. Как и я.

— Ага. Ты, стало быть, Николай Николаевич. А у того — Кольки как батю зовут?

— Колька.

— Стало быть, тоже Николай Николаевич. И что же выходит, граждане судьи? Цветок мне в нос засунул Николай Николаевич. Тебя звать Николай Николаевич. Следоват, что?

— Это другой Николай Николаевич,— прошептал мальчик, и заплакал под давлением неопровержимых улик.

Пепеляев зевнул:

— Устал я с тобой, батя. Это — Бугаевск?

— Бугаевск,— все еще плача ответил мальчик.

— Не реви. Я тебя простил. И заодно всех остальных Николаев Николаевичей. Когда вырастешь, кем будешь?

— Туберкулезником,— застенчиво прошептал мальчик.

— Башка варит,— одобрил Василий.— “Свежий воздух”, процедуры, танцы… Молодец! Я тут сосну маленько, а ты меня через сорок восемь минут разбуди. Мне еще на слете этих… паркетчиков выступать.— (Василий неудержимо зевнул).— Доклад, правда, опять не написан… Ну, да я без бумажки как-нибудь…