Василий сел, проснувшись, и стал ласково слушать себя. Разлюли-молодецкое пламечко по-приятельски весело и тепло возгорались в нем помаленьку. И уже через минуту-другую все стало ясно — как вред алкоголя, как коварный происк империализма, как важность всемерного совершенствования! Нужно сей же минут, стало ясно, бежать, ухватить Елизарыча-шкипера за мохнатый кадык, вырвать, кровь из носу, свои законные отгулы, накопившиеся за лето, и — ай-дули-дули-ду!— на твердь желанную! Прямо тут, в Бугаевске. Не дожидаясь, пока еще дошлепает родная его баржа до порта семи морей, до твердокаменного городишки Чертовец!
…В каюту Елизарыча ворвался, чуть дверь с петель не сорвал, заорал впопыхах:
— В Чертовце, все едино, движок перебирать, так? Десять дней груши околачивать, так? Так. А у меня в Бугаевске важнющее дело, так? Так. А я, ежели отгулы не дашь, хоть щас заявлением об стол! Я жениться решил, понял?
Елизарыч все понял. “С сучка сорвался…” — понял Елизарыч и, горько морщась, аккуратно поставил опустелый стакан.
— Ты мне, Вася, скажи, кто против? Человек-дурак жениться хочет. Все — за! Но чтоб к седьмому числу был. Иди…— печально завершил Елизарыч, засыпая.— Глаза бы мои на идиотов не глядели…
И Пепеляев — бегом-бегом-бегом!— сбежал, ликуя, по хлипким сходням на бугаевскую прельстительную твердь!
…Жениться в Бугаевске, честно говоря, Васе было не на ком. Он в Бугаевске, вообще-то говоря, и бывал-то всего раз-полтора. Даже где магазин не помнил. Едва сбежал на берег — ухнула на него людоедская лютая тьма!— он даже пригнулся, как в шахте. Но все ж пошел, стоеросовый человек… Ну, а ехидные мракобесы местные вовсю, конечно, потешаться принялись над Васяткой-бедолагой! То — в канаву! То — в крапиву! То — колдобиной по бокам!..