Однако уже вскоре пионер Дурбек в свободное от гранита науки время торговал пирожками.

…Триярский сам не заметил, как вошел в какую-то полудрему и читал ненужное – видимо, сказывался пропущенный кофе. Или выпить? – ведь новолуния он не видел, и…

Соблазны прервал телефон.

– Алло, Учитель, как здоровье? Черепашки? Давно не имел возможности вас увидеть.

– Ты еще жив, оболтус? – улыбнулся Триярский.

– Жив, жив! Хотя уже два часа умираю от голода.

– Ты еще спал полчаса назад.

– Учитель, я что – не имею право умирать от голода прямо во сне?

– Приезжай. Дело одно наклюнулось.

– Урра!

Триярский даже вздрогнул от такой струи восторга.

У Эля было чудовищное наитие на деньги. Он воскресал каждый раз, когда карман Триярского начинал оттопыриваться от каких-нибудь торопливых милостей Гермеса, и не исчезал, пока это карманное вздутие не разглаживалась. При всем при этом он продолжал искренне почитать Триярского, а тот, замкнувшийся в своих черепахах, порой нуждался в таком легком и услужливом компаньоне, как Эль.

Кстати, про Эля даже была статья в “Кто есть Кто”. Юное дарование попало на скрижали Областной книги рекордов, накачавшись каким-то страшным количеством колы… Триярский вернулся к книге.

Собственно, читать биографию Серого Дурбека изначально не имело смысла – ее не было. То есть она была, но только – у других, включая княжескую кровь, черный день и пирожки. Это был такой способ разделаться с политическим недругами – присвоить себе какой-нибудь приглянувшийся ломтик их жизни.

То, чем действительно был и что делал Областной Правитель до крушения Черного Дурбека, не знал никто. Возможно, даже он сам это плохо помнил.

Говорили только, что в самый апофеоз Черного Дурбека, ветреным майским рассветом у здания Дурсовета остановился ГАЗик с московскими номерами.