О жизни Верещагина расскажу я вам. У меня на это прав больше, чем у кого-нибудь другого.

Во-первых, и это главное, в свое время мы были очень близки – я и Верещагин; он, человек весьма разговорчивый, не побоюсь сказать болтливый, порой сообщал мне такие подробности о своих текущих делах, что потом хватался за голову. «Зачем я, дурак, откровенничал!» – говорил он на следующий день.

«Не бойся,- отвечал я ему.- Не растреплюсь».

«Растреплешься когда-нибудь»,- сказал он однажды.

И – как в воду глядел. Начинаю растрепливаться. Сами видите.

В конечном счете Верещагин всегда оказывался правым – вот какая особенность. В любом явлении или разговоре он умел расслышать ноту всеобщей гармонии, поэтому ошибаться просто не мог. Это был человек с исключительной способностью постигать сущность вещей… Я говорю: «был», хотя он и сейчас такой же, только с нынешним Верещагиным у меня контакта нет. Не подумайте, что теперь он воротит от меня нос,- наоборот, всегда рад встрече, оживляется и каждый раз с симпатией творит: «Ты мое прошлое. Я тебя люблю».

И все же нынешний он – недосягаем. Время виновато. Оно ведь не только разрушает стены, но и воздвигает пропасти. Мы оказались по разные стороны. Увы!

Теперешний Верещагин недоступен моему пониманию. Вот почему, говоря о нем, я употребляю слово: «был». Я знаю лишь каким он был. И хочу рассказать о том, каким он был. Каков он сейчас, об этом только Господь Бог в минуту вдохновения сможет написать две-три страницы хорошим слогом. Я же берусь говорить лишь о прошлом этого человека.

Он умел видеть продолжение вещей. Вот мы, например, видим: стоит стул. Мы – это те, кого на свете всеподавляющее большинство, то есть, попросту говоря, обыкновенные заурядные люди. Стоящий перед нами стул мы видим очень хорошо, но ничего другого, кроме того, что это стул, видеть не видим. Стул есть стул: вот ножки, вот спинка, а вот здесь стул кончился – начинается воздух или другие предметы, которые уже не стул.