Мы с Колькой несколько раз ходили смотреть яму. Её вырыли под большим тополем, и тем, кто рыл, пришлось обрубить много корней, но мелких корней не обрубили, — это и незачем было, и они висели с правой стороны ямы, как бахрома, и кусочки сырой земли висели на этой бахроме и, высыхая, осыпались вниз.

Потом мы пошли обедать, но после лазарета нам всё казалось невкусным, и Колька сказал, что такой дряни он и есть не станет. Но потом он всё съел и ещё пошёл на кухню клянчить, только ему ничего не дали, и мы пошли в город на базар — там всегда можно было украсть что-нибудь съедобное.

Когда мы вернулись, нам сказали, что Чуваша уже зарыли, но мы всё-таки побежали туда и увидали, как лопатами выравнивают могилу, совсем как грядку.

Ребята уже расходились, но девчонки ещё стояли и ревели. Лёля Голубева тоже была здесь.

Она стояла под высоким тополем и плакала. Она казалась очень тоненькой и хрупкой под этим старым деревом, и мне не так было жаль Чуваша, как её.

Я долго смотрел на неё, но Колька толкнул меня в бок и сказал, что нужно идти бить морду Бабушке: он всем разболтал про блины, и теперь все ребята дразнятся. Но я сказал Кольке, чтобы он шёл один, потому что мне на всё теперь наплевать, и Колька ушёл один бить Бабушку.

Все уже расходились от высокого тополя, и мы с Лёлей пошли вместе.

Мы с ней прошли через кладбище, вышли в поле и пошли по траве. До вечера было далеко, было жарко, трещали кузнечики и душно пахло нагретой зеленью.

Говорить нам не хотелось, мы шли молча.

Трава была густая и высокая, и было приятно шагать, чувствуя упругое сопротивление травы, обвивавшейся вокруг ботинок и задевающей за колени. Мы шли ровным шагом и старались не подымать ног высоко, чтобы захватить как можно больше травы сразу.

Потом мы пришли на берег реки, и кругом было тихо, а мы стояли на глинистом берегу и смотрели вниз, где вода была такая прозрачная, что на дне был виден каждый камень.