Мистер Надд не мог особенно развернуться в своей части повествования ведь тетя Марта уже умерла - и, пока его не спрашивали, помалкивал.
- А тетя Марта и правда молилась? - спросит Джоун, и он откашляется и невозмутимо, взвешивая каждое слово, ответит:
- Разумеется, Джоуни. Она читала "Отче наш". До Тех пор она никогда не была особенно набожна, но на этот раз так рьяно молилась - ее, наверно, и на берегу было слышно.
- А тетя Марта и правда носила корсет? - спросит Джоун.
- Да, по-моему, носила, Джоуни, - ответит мистер Надд. - Когда мы с ней поднялись на веранду, где мама и мисс Кулидж пили чай, с нас лило в три ручья, и уж что на тете Марте надето - все было видно.
Мистер Надд унаследовал от отца долю в фирме шерстяного платья и всегда, словно ради рекламы, носил шерстяной костюм-тройку. В то лето, когда свинья упада в колодец, он безвыездно сидел за городом, не потому, что все в фирме шло как по маслу, а потому, что разругался с компаньонами.
- Что толку возвращаться в Нью-Йорк? - твердил он. - Посижу здесь до сентября, и пусть они, сукины дети, без меня сломят себе шею. - Алчность компаньонов и партнеров безмерно огорчала мистера Надда. - Знаешь, у Чарли Ричмонда никаких принципов, - скажет он в отчаянии и при этом будто не надеясь, что жена способна его понять, когда речь идет о делах, или будто сама алчность непостижима. - Он забывает о порядочности, о нравственности, просто о приличиях, - продолжает мистер Надд, - у него одно на уме: как бы выколотить побольше денег.
Миссис Надд, казалось, все понимала. По ее мнению, такие вот люди сами себя губят. Одного она такого знала.