Отец, резко повернув, остановился у стеклянного подъезда Курского. Пассажир стал шарить в карманах.

- Сколько там, дочка, натарахтело?

Маша быстро прочитала:

- Ноль два семь восемь.

Человек протянул бумажку - пять рублей.

- Не мало?

- Ладно! - сказал отец.

- Пятьсот копеек, - сказала Маша и стала загибать пальцы, беззвучно шевеля губами. - Сдачи я сейчас посчитаю.

- Да не считай, - заторопился пассажир. - Вот только куколку у тебя заберу. Ну, прощай, доченька!

Он вылез, вытащил чемодан с авоськой, коробку и смешался с толпой.

- Хороший дядя...

- Все хорошие, пока...

- Пока что?

- Да так... Поехали на стоянку, пока нас тут не прижучили.

На стоянке - толкотня, чемоданы, детский плач, мешки, лица всех наций, дым, ящики, базар, ругань. Наверное, только что пришел поезд. Отец хлопнул дверцей, обошел машину.

- Чья очередь?

Машин нос расплющился о стекло. Она изо всех сил колотила в окно.

- Чего тебе?

- Пап-пап! Посади вон того Гитлера с птичкой.

Отец подмигнул и, пока трое с большими чемоданами ссорились, кому садиться первому, привел за рукав и посадил худого старика в синем выцветшем костюме. У него были смешные квадратные усики, и этим он напоминал Гитлера. Гитлер держал в руке клетку. В клетке сидела на жердочке голубая птица.

- Так я, собственно говоря, молодой человек, вне, так сказать, очереди.

- Знаю! Дочке ты понравился... Куда?

- Собственно говоря, на Птичий рынок.

- На Птичий, так на Птичий...

- Поставьте клетку сюда, - Маше захотелось поиграть с птичкой. Пожалста! Я ее крепко буду держать.

Она обняла клетку и просунула внутрь палец. Палец был тоненький, и голубая птица клюнула его, приняв, видно, за червяка. Но не больно.

- Это какая птица?

- Попугайчик, милок, волнистый.