«Может, мне еще немного поспать», – сказал я. «Почему бы тебе не пойти в „Рыбно-мясное“ заведение и не поесть там этой гнилой рыбы и картошки? А потом возвращайся и разбуди меня где-нибудь в полдень. Я чувствую себя слишком близко к смерти, чтобы шнырять по улицам в это время».

Он замотал головой. «Нет… нет… я лучше пойду к себе и поработаю какое-то время над рисунками». Он нагнулся, чтобы достать из ящика еще две бутылки. «Я пытался работать ранее, – сказал он, – но руки все еще трясутся… Это ужафно, ужафно».

«Ты прекращал бы пить», – сказал я.

Он кивнул. «Я знаю. Это не хорошо, совсем не хорошо. Но почему-то мне от этого становится лучше…»

«Не надолго», – ответил я. «Вполне вероятно, что тебя вечером свалит что-нибудь типа истерической белой горячки – может как раз тогда, когда ты выйдешь из самолета в аэропорту Кеннеди. На тебя наденут смирительную рубашку и бросят в казенный дом, потом будут опускать тебе почки большими палками, пока ты не придешь в себя».

Он пожал плечами и побрел из номера, закрыв за собой дверь. Я вернулся в постель еще на час или около того, а позже – после вылазки за грейпфрутовым соком в супермаркет Найт Оул Фуд – мы последний раз поели в «Рыбно-мясной деревушке»: отличный обед из теста с мясными отрубями, жаренными в топленом сале.

К тому времени Ральф уже не заказывал кофе; он все просил побольше воды. «Это единственное, что у них есть, подходящее для употребления человеком», – объяснил он. Затем, убивая время до самолета, мы разложили его рисунки на столе, подумав над ними какое-то время, пытаясь понять, поймал ли он тот специфический дух происходившего… но не могли заставить наши мозги работать. Руки Стэдмана тряслись так сильно, что он с трудом мог держать бумагу, а мое зрение было так затуманено, что я почти не видел, что там нарисовано. «Блядь», – сказал я. «Мы оба выглядим хуже, чем все, что ты там нарисовал».