«Звучит немного странно», – заявил я. «Это неприемлемо. У нас должен быть доступ ко всему. Ко всему. К представлению, к людям, к церемонии открытия и особенно к скачкам. Вы ведь не думаете, что мы проделали такой путь для того, чтобы смотреть эту хрень по телевизору, а? Так или иначе, мы попадем внутрь. Даже если нам придется подкупить охрану – или применить к кому-нибудь Мэйс». (Я прикупил баллончик Мэйса в аптеке в центре города за $5.98, и вдруг, прямо посреди этого разговора, до меня дошли скрытые возможности применения его на скачках. Обрызгать газом швейцаров, стоящих на узком входе в святая святых клуба, быстро проскользнуть внутрь, распылить большой заряд Мэйса в губернаторской ложе, как раз когда начнутся скачки. Или напшикать на беспомощную пьянь в туалете клабхауса, для их же блага…)

К полудню пятницы я был до сих пор без пресс-карт и до сих пор не мог разыскать Стэдмана. Я надеялся на то, что он передумал и вернулся назад в Лондон. Наконец, когда я забил на Стэдмана и безуспешные попытки договориться с кем-нибудь в пресс-офисе, я решил, что единственная для меня надежда получить удостоверения – пойти на ипподром и вломиться в пресс-офис без предупреждения – требуя только один пропуск, вместо двух, говорить очень быстро, со странными интонациями в голосе, как человек, с трудом пытающийся контролировать внутреннее бешенство. Выходя, я остановился у гостиничной стойки обналичить чек. Потом, без всякой надежды, я спросил, есть ли какой-нибудь дикий шанс, что мистер Стэдман заехал.

Даме за стойкой было около пятидесяти лет, и выглядела она весьма необычно; когда я упомянул имя Стэдмана, она кивнула, не отрывая взгляда от записей, которые делала, и сказала низким голосом: «Не переживайте, заехал». Затем она одарила меня широкой улыбкой. «Да, кстати. Мистер Стэдман только что уехал на ипподром. Он ваш друг?»