— Скатертью дорога-с! — говорит он, — ну, так что же-с! и с богом-с!

— Душенька, Кондратий Трифоныч! ей-богу, я не могу! — говорит Агашенька и в то же время стыдится и рдеет, едва выговаривая от волнения слова.

— А коли не можете, так и с богом! — отвечает Кондратий Трифоныч, по-прежнему глупым образом уставляя руки по направлению к двери.

Агашенька закрывает лицо платком и быстро выбегает.

Кондратий Трифоныч остается один и опять принимается за ходьбу. Но он чувствует, что у него начинает щемить сердце, он чувствует, что к глазам что-то подступает.

— Ладно! это ладно! — говорит он самому себе.

— Что «ладно»-то? — спрашивает внутренний голос.

«Ну, черт с нею! — думает он, — поеду в Москву и найду себе… а ведь она, чай, за повара?»

И опять начинает сосать сердце, и опять начинает что-то подступать к глазам.

— Ваня! позови Агашу! — говорит он словно изменившимся голосом, просовывая голову в переднюю.

Через минуту Ванька возвращается и докладывает, что Агашка не идет.

— Да ты поди, ты скажи ей, что я… так.

Ванька скрывается.

— Вы меня спрашивали, Кондратий Трифоныч? — раздается в темноте знакомый голос.

— Вы за кого же замуж выходите, Агашенька-с? — спрашивает Кондратий Трифоныч.

— Я-с… за повара… за Степана-с!

— Гм… за Степана! а в девушках оставаться не хотите?

— Уж позвольте, Кондратий Трифоныч!

— Ну бог с вами! кто же у вас посаженым отцом будет?

Агашенька перебирает пальцами концы большого платка, который накинут у ней на шею.

— Хочешь, я посаженым отцом буду?

— Ах, нет!.. нет… уж оставьте это, Кондратий Трифоныч!

— Что ж, и в посаженые-то уж взять не хотите?

Агашенька, видимо, тяготится разговором; она переминается с ноги на ногу; ей хочется уйти. Кондратию Трифонычу кажется, что она неблагодарная.

— Ну, с богом! что ж… если я… если я… ну, и с богом!