Опора же общества, почтенный Хабетдин, который, шмыгая носом, плел на кочедыке лапоть, мужик темный и незатейливый, столь изящного образа не принял:

— Куда там — газель! Скажи уж «верблюд». И твой барс тоже, наверное, от шелудивого котенка далеко не ушел.

Однако и Нурислама так просто не собьешь:

— И верблюд, и котенок — все божьи твари. Ты не спрашивай, из какого роду–племени, а спрашивай, кто он сам такой.

— Вот это правда.

Кумешбике в отцовском доме и телом, и душой уже становилось тесно. Потому и дельное предложение Нурислама лапотный мастер про себя оценил высоко. Хотя вся родня у Курбангали были люди бедные, но сам он человек искренний и добросердечный.

— Дочку я во всю глотку хвалить не могу. Что бог дал, то и при ней. Скажешь — исполняет.

— Ничего, поженятся — притрутся, лапоть к лаптю — и будет пара, — кивнув на груду лаптей в углу, успокоил посланец.

— Вернуть вздумаете, обратно не приму, — заранее предупредил щепетильный Хабетдин.

— Хоть с войском придешь, обратно не отвоюешь, — отрезал Нурислам.

— Ты уж, отец, сам свое дитя так не изничтожай. У нас лишней дочери нет, сват Нурислам, — вмешалась в разговор жена Хабетдина. Муж, однако, услышать ее слова посчитал излишним. Самой газели дома не было.

Сват с отцом невесты к соглашению пришли быстро. Назавтра в доме кривого Хабетдина что–то наскребли у себя, что–то заняли у соседей, напекли–наварили, позвали муэдзина Кутлыяра. Ни достатка, ни положения такого, чтобы утруждать самого муллу Мусу, у них не было. Хворая мать Курбангали встать с тюфяка, прийти к свадебному застолью не смогла. Со стороны жениха было двое гостей, сам сват Нурислам и его жена Баллыбанат, и со стороны невесты четверо — две хозяйские дочки и два зятя. Муэдзин прочитал никах*, совершил обряд «Ты вручил — я получил», и уже в сумерки жених, перепрыгнув через тот самый ручеек, повел невесту с улицы Мерзлых труб в свой дом на Трех петухов.