Анискин на самом деле сел на диван, который, заскрипев, провалился до полу, а пыль поднялась клубами; чихнул от этого и ясными, безмятежными глазами посмотрел на заведующего:

– Ну, давай по порядочку…

– Федор Иванович, – красивым голосом сказал заведующий и так отрешенно взмахнул головой, что длинные волосы рассыпались веером. – Федор Иванович, я очень уважаю вас и ваше семейство, но нужно ли ворошить такие интимные подробности мужской жизни, которые задевают больные струны…

– Можно и не ворошить! – мирно сказал Анискин. – Можно, Геннадий Николаевич, но тогда я вам аккордеон не найду. А он все-таки триста пятьдесят рублей стоит. Так что давайте ворошить… Когда вы закрыли клуб?

– В одиннадцать часов, как неоднократно подчеркивалось районным управлением культуры…

– Ну?

– Евдокия Мироновна, если можно так выразиться, уже находилась в этой комнате, именуемой гримуборная…

– Ну!

– Дальше, Федор Иванович… дальше…

– Ну, ну!

Заведующий Геннадий Николаевич Паздникив заплел руку за руку и потупился – уши у него горели, как ягоды рябины, которую Анискин по-прежнему галантно держал в руке, а иссиня-красный чиновничий нос, наоборот, побледнел. Глядя на него, Анискин широко улыбнулся и спросил:

– А к Дуське на квартиру чего же не пошли? Ведь раньше-то, в первую любовь, вы все ночи у нее в квартре заседали?

– Тут, Федор Иванович…

– Ну, ну, Геннадий Николаевич…

– Видите ли, Федор Иванович…

– Ну, еще раз ну…

– Григорий Семенович Сторожевой! – коротко ответил заведующий. – Товарищ Сторожевой!

После этих слов Анискин торопливо склонил голову, бесцельно понюхал ветку рябины и надул губы. В груди участкового что-то поклокотало и затихло, он поднял голову и, глядя в частый переплет окна, раздумчиво сказал: