Между тем как подходила она к дому, на скотном дворе, как нарочно, затеялся жаркий спор между Домною и Голиндухою. Здесь дело было уже вот в чем: кто-то из ребят скотницы стянул лапоть Голиндухи, прислоненный к печке для просушки, и, привязав к нему бечевку, стал возить его по полу. Голиндуха, занимавшаяся в то время выпариванием квасной кадушки, неоднократно кричала на ребенка, приказывая ему тотчас же поставить обувь на прежнее место; ребенок не слушался и, как бы назло, начал колотить лаптем во все углы избы. Выведенная наконец из терпения баба бросила работу, отвесила озорнику добрую затрещину и, вырвав обувь, положила ее на печку.

Домна, все видевшая и еще прежде чем-то раздосадованная, не вынесла выходки Голиндухи.

- Куда лапоть-то поганый свой ставишь? - сказала она, выглянув вдруг из-за перегородки. - Места ему небось нету?.. Эка нашлась какая прыткая... словно барыня - драться еще вздумала...

- А что, невидаль, что ли, какая?.. Барские дети-то твои, что ль? Вестимо бить стану, коли балуются...

- А ну-тка, сунься...

- Тебя, небось, послушалась?..

- Ах ты, собака этакая...

- Сама съешь...

- Чтоб тебе подавиться лаптями-то...

- Эй, Домна, не доводи до греха; у тебя уста, у меня другие.

- Плевать мне... А вот только тронь еще раз Ванюшку, так посмотришь...

- Да ты, в самом-то деле, что ты тычешь мне своими ребятами-то?..

- А ты что?..

- Да...

- Побирушка проклятая!.. И мать-то твоя чужой хлеб весь век ела, да и тебя-то Христа ради кормят, да еще артачится, да туда же лезет... Ах ты, пес бездомный! Ну-ткась, сунься, тронь, тронь...

Домна и Голиндуха, с раскрасневшимися лицами, вылупившимися глазами и поднятыми кулаками, подступали уже друг к другу, когда в избу вбежала вдруг Машка, старшая дочь скотницы.

- Мамка! Мамка! - голосила девочка. - Глядь, глядь... Акулька-то одного утенка загнала... одного утенка нетути.