– А зря! – укорил Вову выходивший из магазина пенсионер Гаврилов, про которого все знали, что он стукач и кляузник.
Гаврилов с мужиками не выпивал, но нес домой кило сарделек.
– Я знал, что ли? – огрызнулся Вова, досадуя, что попал впросак. – Думал, в платье – значит, поп.
– Ну, ты давай, не задерживай, – прервал его немногословный Пахомов.
Вова поспешно глотнул, крякнул и передал бутылку по кругу.
На следующее утро отец Константин тоже отправился в магазин, намереваясь купить что-нибудь для своего необитаемого дома-сарая. Любая, самая простая вещь могла бы внести в эти безотрадные стены свидетельство человеческого присутствия, облегчить вживание в новое место. Мыльница, кружка, веник.
На скамейке возле магазина, привалившись друг к другу, кемарили вчерашние Вовины собеседники. Из страшных разинутых ртов вырывались клубы морозного пара. Так отец Константин определил, что они живы, хотя, судя по небольшим сугробам на плечах и загривках, проспали тут всю ночь.
Внутри магазина собралось небольшое общество. Продавщица в мелких фиолетовых завитках монотонно штриховала клеточки в кроссворде. Пенсионер Гаврилов придирчиво перебирал мерзлые куриные лапы, которыми ради экономии кормил своего пса. Рядом, держась за прилавок, покачивалась молодая женщина в неведомо откуда взявшейся здесь, за двести километров от ближайшей станции, оранжевой железнодорожной жилетке.
– Ну, дед, ну, старый пень, – медленно и хрипло говорила она. – Я ж не водки, я хлеба прошу. Купи буханку, не жилься. Два дня не жрамши.
Пенсионер Гаврилов, брезгливо поджав губы, бросал в пакет синеватые птичьи пальцы.
– Хотя какой с тебя спрос, своего барбоса, и того морожеными когтями моришь, – усмехнулась женщина и тут заметила нового покупателя. – Царица небесная, это кто ж такой божественный?
Продавщица и пенсионер оторвались от своих занятий и вперились в отца Константина.
– А, наслышаны-наслышаны, – мигом сориентировался Гаврилов. – Мы церковь любим, уважаем. В праздники – дома не убираем, не готовим, целый день у телевизора сидим. Всё как положено.