Ефим умолк, и сад наполнился будничным гудом насекомых. Серафима кивала и безадресно улыбалась. На стеганых плечах ее ватника симметрично сидели две бабочки с золотыми глазами на крыльях.

С непривычки Митя быстро переполнился молчанием и почувствовал непреодолимый словесный зуд, хотя всё подсказывало ему, что говорить сейчас не стоит.

– Чем же кончается ваша история? – спросил он почти против воли.

– А она и не думает кончаться. Они все летят. Просто отсюда не слыхать уже.

– А когда прилетят?

– Никогда. Восьмое небо – бесконечно.

– Вы сказочник? – произнес Митя, не зная, что сказать.

– Фима, у нас простокваша осталась? – нагнулся вдруг старик со своего трона.

Серафима не сразу сфокусировала взгляд, словно возвращалась с восьмого неба и пробиралась – один за другим – сквозь все цвета радуги. Наконец она совпала с собой, вздрогнула – и бабочки нехотя перелетели с ватника на цветы.

– Пойдем, дитё дорогое, завтракать, – Серафима протянула к Мите мелко дрожащие руки. – Подними-ка меня.

Митя бережно и неловко, будто боясь разбить, поставил старушку на ноги. Она показалась ему почти невесомой, и от этой младенческой легкости у него болезненно сжалось горло.

Медленно они пошли через сад, и Митя, чтобы вынуть из сердца осколок жалости, спросил:

– Почему у вас цветет всё сразу?

– Мы с ними нянчимся, как с дитями. Вот они и торопятся раскрыться. И не спешат уходить.

– А люди думают, дед Ефим наколдовал.

– Одни говорят – колдун, а другие – того, чекалдыкнутый, – засмеялась Серафима и покрутила у виска.

– Почему?

– Картошку не сажаем. Телевизии не держим. Меж собой не лаемся, седьмой десяток – как одна душа. Чего еще. Не пьем, про пенсию не тревожимся, на старость не обижаемся. Счастливые мы. Людям это стерпеть трудно.