И все же я попытался. Я видел лодки всех родов, парусные, плоскодонки, и кричал всем, пока не охрип. Они, наверное, слышали меня. Во всяком случае, некоторые из них, так как иногда в ответ раздавался презрительный хохот. Может быть, они принимали мои отчаянные вопли за глупую шутку зубоскала или безумца.

Охотник снова остановился, точно под наплывом воспоминаний о минувшей беде.

Я, как и прежде, не прерывал молчания, потрясенный этим образным рассказом жителя лесов.

Заметив, что я жду, он снова заговорил:

— Так вот, дружище, мне стало ясно, что я попал в ловушку. У меня не было никакого выхода.

Оставалась единственная надежда на жену. Может быть, она бросится искать меня, как это случалось и раньше, когда я надолго исчезал. Но может пройти день и два, пока она хватится меня, да и тогда — найдет ли она меня в лесу, протянувшемся на двадцать миль в окружности? Нет, на это нечего было рассчитывать.

Потеряв всякую надежду на то, что кто-нибудь выручит меня, я принялся думать о том, как спастись без чужой помощи.

Нужно было что-нибудь предпринять. Я не ел и не пил тридцать часов, так как и до того охотился на пустой желудок. Я умирал от голода и жажды, особенно от жажды. Я бы согласился выпить самую грязную воду из какого-нибудь болота, вместе с лягушками и головастиками. Что же касается еды, то при одной мысли об этом я не мог не глядеть вверх, на гнездо, так как, несмотря на свою стычку с орлами, я готов был добыть себе на обед птенцов.

Возможно, что я бы еще больше страдал от голода и жажды, если бы не думал о судьбе своего кипариса, едва не унесенного течением. Эти мысли приводили меня в такой ужас, что я больше ни о чем другом и не вспоминал.