Это была любимая теткина присказка.

Тетка поехала обратно. Прогоняя лодку мимо окошка, она погрозила племяннику кулаком. Кулак у нее — красный, налитой, зубы — белые, здоровые.

Бабкин схватил полновесную кормовую свеклу, поднял ее над головой, швырнул. Рядом с теткой вырос белый столб и опал, окатив ее с ног до головы. Тетка взвизгнула. Бабкин довольно хмыкнул и отошел от окна.

Послышался комариный писк мотора. Бабкин подосадовал, что не затащил наверх хотя бы корзинку свеклы.

Моторка подходила к скотному двору. В лодке сидели старик с ружьем и в тулупе, Трофим и братец Павлуня. Старик бесстрашно развалился на переднем сиденье, Трофим приловчился у мотора, вытянув деревянную ногу, а в тихой безопасной серединке угрелся братец Павлуня. Он улыбался Бабкину. Улыбка у братца появлялась не часто, была она тихой, застенчивой, как и весь Павлуня с ног до головы. Очень подходили к такой улыбке его добрые глаза и светлые пуховые волосы.

— Нормально? — спросил Трофим, подгоняя лодку к стене.

— Все в порядке, — ответил Бабкин, спускаясь.

На его место, застревая тулупом, полез дед Иван. Потом ему долго подавали хлеб, огурцы, ложку, соль, керосинку, ружье и многое другое.

— Дед, — спросил Трофим, — ты что, зимовать собрался?

— А вот в одна тыща девятьсот, как сейчас помню, третьем годе вода месяц стояла, — невозмутимо высказался дед Иван и махнул рукавицей: — Валяйте!

Бабкин отпихнул лодку, Трофим дернул шнур стартера, горячий мотор взревел, они понеслись над полями, над размытыми парниками и огородиками, мимо странно укороченных столбов, на которых горестно сидели сутулые галки да вороны.

— Чего ты тихий какой-то? — Соскучившийся Павлуня, мокроносый от холодного ветра, ластился к Бабкину, заглядывал ему в глаза, совал в руку хлеб: — Пожуй, а то всю ночь ведь... И не страшно?

— Страшно. — Бабкин медленно жевал хлеб и не чувствовал его.

Миновали Климовку и поплыли к теплицам.