Старуха который раз за эти сутки удивила меня.

Я думал, после завтрака она, старый человек, первым делом подумает об отдыхе, о покое. А она встала из-за стола, перекрестилась, принесла из сенеи берестяный пестерь и начала привязывать к нему лямки из старого холстяного полотенца.

- Куда, бабушка? Не опять в лес? - полюбопытствовал я.

- Нет, не в лес. К дочери старшей, в Русиху лажу сходить, по-старинному выразилась Милентьевна.

- А пестерь зачем?

- А пестерь затем, что, все ладно, завтра из-за утра в лес уйду. Доярки коров доить поедут и меня прихватят. Мне, вишь, нельзя время-то терять. Я нам ало в этот раз отпущена, на неделю

Евгения, до сих пор не вмешивавшаяся в наш разговор-она собиралась на работу, - тут не выдержала:

- Сказывай-намало отпущена. Завсегда так. Уж не отдохнет, не посидит без дела. Нет, моя бы воля-весь день лежала. А чего? Неужто человек только затем и родится, чтобы с утра до вечера чертоломить?

Я вызвался проводить Милентьсвну до перевоза - а вдруг перевозчик опять в загуле и старухе потребуется помощь.

Но у Милентьевны нашлись помощники и кроме меня.

Ибо не успели мы поравняться с конюшней, старым полуразвалившимся гумном на краю деревушки в ноле, как оттуда с разбойным свистом и гиканьем вылетел Прохор Урваев. На гремучей немазаной телеге, в которую был запряжен Громобой, единственный живой конь в Пижме.

Когда-то этот Громобой, надо полагать, был рысак что надо, а сейчас от старости он походил на ходячий скелет, обтянутый сопревшей от лишая кожей, и если кто еще и мог заставить этот скелет погреметь старыми костями, так это Прохор-один из трех мужиков, оставшихся в Пижме.

Прохор, по обыкновению, был под мухой-от него так и разило дешевым одеколоном.

- Тета, тета! - закричал он, подъезжая. - Я твое добро помню. Я с утра дежурю с Громобоем, потому как знаю-тебе на перевоз. Так, тета? Не ошибся Прохор?

Милентьевна не стала отказываться от услуг племянника, и скоро телега с ней и Прохором покатила по зеленому выкошенному лугу, к желтевшей вдали песчаной косе, где был перевоз.