— Ничего, — сказал Григорий Иванович, — и мы пройдем.

Лицо Шелихова менялось: то тень на него ложилась, то солнечный луч, то опять тучи пробегали. И казалось, что глаза то надеждой загорались, то вдруг гасли.

У борта ватажники рыбу ловили, сидели компанией на палубе под хорошим ветерком. Ветер трепал бороды, ворошил волосы. За главного у рыбаков был Степан.

— Присаживайся, — сказал он Шелихову. — Рыбка — сладость.

Григорий Иванович попробовал: и впрямь рыбка сладость была, строганине из осетра или тайменя не уступит.

— Воля, — Степан показал рукой в море. — Прямо степи наши зауральские!

Глаза у него вспыхнули.

У мужиков лица темные, шеи морщинами перерезаны, как шрамами, руки узласты.

— Воля, — выдохнул кто-то.

Небо на западе высветилось красным, закат залил волны, как кровью. Даже паруса на галиотах закраснелись.

— К ветру, — сказала Наталья Алексеевна. Всю жизнь на море прожила, знала приметы.

Но не только ветер обещал закат. Измайлов разглядел тучки у горизонта, а это говорило: ветер не только посвежеет, но и направление его изменится.

Приметы не обманули. Ветер переменился на восточный. Суда пошли переменными галсами. Команды измотались, не сходя с мачт. Степан, на что сильный мужик, и то плечи опустил. Руки горели, натертые канатами.

На горизонте из моря выросли темные громады скал. Что-то затемнело на волне, потом все явственнее показались гранитные лбы. Курильские острова. Волны у скал ярились, одетые пеной.

К проливу подошли в полдень, солнце как раз над головой поднялось. Справа низким берегом показалась камчатская земля, пихтарник чахлый, белые камни.

Мужики с опаской оглядывались:

— Камень один…

— Здесь, братцы, чесаться забудешь!