Шторм пролетел. На носу галиота зазвонил колокол.

— Туман, — сказал Измайлов. — Видишь, Григорий Иванович?

Капитан стоял рядом. Шелихов увидел — с востока ползла белая клубящаяся стена, закрывая и море, и темнеющее небо.

Колокол внезапно смолк. Лицо Измайлова застыло.

— Нет ответа, — обернувшись к Шелихову, сказал капитан.

Григорий Иванович понял, что они потеряли из виду «Симеона и Анну» и «Святого Михаила». На колокольный бой галиоты не ответили.

— Смолу надо зажечь, из пушки ударить, — приказал Григорий Иванович.

Он не хотел верить, что суда погибли.

А туман уже лег на судно. Сначала верхушки мачт закрыло белой, кипящей пеленой, затем утонули в тумане борта и, наконец, руку протянув, Шелихов не различил своих пальцев.

Туман такой необычной плотности моряки называли «белой шубой». Шел он за штормом, рождаясь на перепаде температур. Ежели судно попадало в туман, капитаны останавливали ход, отстаиваясь на волне.

Измайлов распорядился паруса убрать. Судно сбросило ход.

В бочонке принесли смолу и запалили. Смола горела плохо: шипела, брызгалась, дымила. Огонь едва был виден.

Брызги горящей смолы падали на мокрую палубу, мужики давили ее лаптями.

Из пушки ударили раз и другой, но звук гас. Галиоты знать о себе не давали.

Шелихов приказал держать пламя. Море за бортом колыхалось безмолвное. Туман, туман клубился над волнами.

Степан ковырял дырявые лапти. Лапти никуда не годились: рвань, выбросить только. Рядом мужик голый плясал у костра, тело синее — замерз гораздо.

В злопамятную ночь, когда в туман попали, корабль все же отстоялся. Утром туман сошел, потянуло ветром, и галиот понемногу подался к северу. Остальные корабли так и не объявились.