— Я убил жука. — Кожа под повязками горит. Я как будто вижу маслянисто-черные волдыри и клочки отшелушившейся, словно краска на стенах, здоровой кожи.

Обрывки памяти складываются в целое. Вот оно, есть. Нет, они снова разваливаются. Я шевелю большим пальцем, потом вспоминаю, как это делается. Есть, вспомнил. Проигрываю произошедшее в обратном порядке. Секунда за секундой. Секунды складываются в целые минуты, куски часов. Я нанизываю мгновения одно на другое, скрепляю их в хрупкую конструкцию.

Мои руки и ноги привязаны к кровати, окруженной мешочками, трубочками и попискивающими ящичками. Машина в белом дает мне пососать ледяных чипсов и говорит, что я буду в порядке. Говорит, что они срезают кожу с ног и пришивают на спину. Другая машина в белом задает вопросы и показывает фотографии, чтобы я мог сочинить для них историю. Я рисую картинки, решаю паззлы и писаю в баночки. Машина дает мне блокнот. Если я буду записывать, что помню, это поможет вернуть память. Первая машина втыкает в одну из трубочек шприц. Жидкость проползает от мешочка до локтевого сгиба, но там ничего нет, кроме приклеенного липучкой клочка ваты. Мои руки скованы наручниками и висят под металлическим столиком. Напротив сидит Энслингер.

Мозг пытается запустить нервы. Наномолнии испепеляют гнездо памяти, дроны валятся на спину, беспомощно суча лапками.

— Мы могли бы допросить вас с пристрастием, — говорит Энслингер. — Сыграть в хорошего и плохого полицейского. Обычная процедура, верно? Но это не мой стиль. Да и вы не в лучшей форме. Отдохните немного, а потом мы еще потолкуем.

Энслингер тушит сигарету.

— Знаете, я ведь уже давно вас разыскиваю. Вас или кого-то вроде вас. Откровенно говоря, начал подумывать, что вы вымышленный персонаж. Что-то вроде городской легенды. Не поймите неправильно, но я даже рад, что наконец-то с вами познакомился.