— Пока буду красноармейцем в пехоте, как пришлось.

— Ну да, все просто: ружьецо в руки и марш-марш на супостата. Так? А немцы на танках прут, на машинах лезут, самолетами давят. Вон наш-то заштатный поселок вроде и от больших дорог в стороне, и тот не обошли. Вот вы с Гришкой люди образованные. Шутка сказать, по десять классов окончили, в институт пойти вознамерились… С вас побольше и спросится. Немец с техникой прет, а вы? С ружьецом. Я Грише все это толковал: научись понимать машину, при ней и воевать сподручнее. Может, до него и дошло… И он, и ты вполне командирами можете стать, зря, что ли, учились?

— Я об этом думал, дядя Миша. Согласен. Могу стать и командиром, и техникой смогу овладеть. Только для этого надо в военном училище поучиться. Значит — в тыл уходить. А разве можно сейчас в тыл? Фашисты к Москве подходят. Учиться — потом, теперь — воевать.

Некрасов, помолчав, продолжил:

— Есть, правда, у меня одна мыслишка. Кое-какой техникой все же владею, может, пригодится…

— Это какой же? А-а, понимаю. О лыжах, небось, думаешь?

— О них.

— Что ж, мысль добрая. К тому же зима нынче ожидается ранняя. Снег уже выпадал, вот-вот землю оденет. А ты — лыжник знатный…

— У нас создают лыжные батальоны, вот я и попрошусь…

— Полагаю, возьмут.

Леопольд уходил из Теряевой слободы мощенной булыжником, памятной с детства дорогой. Он шагал мимо крепостных стен с бойницами старинного Волоколамского монастыря, которые не смогли сокрушить фашистские «юнкерсы», пересекая знакомые леса и поля. Был он в чистом, пахнущем колодезной свежестью белье, прокатанной скалкой гимнастерке, весь обновленный и подтянутый, как положено русскому солдату, идущему на бой.