Он встал навстречу Рине и сразу сказал главное:
— Ну вот, у меня все в порядке. Уговорил начальство. Еду.
— Куда? — спросила она, понимая, что вопрос зряшный.
— На фронт, конечно, только не сразу…
— Как это не сразу? — ухватилась она за ниточку, на что-то еще надеясь.
— Очень просто. Повезло. Из нашего училища уезжает в офицерский полк группа выпускников. А на мое место, пока пребывал в Наркомздраве, назначили одного пожилого капитана. Этим и воспользовался, примкнул к молодым — и… В общем, провожай.
Через несколько дней, которые ей удалось провести с ним почти неотлучно, Рина проводила его и с нетерпением стала ожидать писем. Их не было более двух недель. И наконец пришли два подряд:
«Вместе с молодыми, необстрелянными ребятами я приехал в офицерский полк. Снова ожил. Почувствовал подъем духа, молодость. Почувствовал, что «стоило жить и работать стоило». Офицерский полк. Все здоровые, жизнерадостные. Вот с такими дешево жизнь не отдашь и глупо не пропадешь. Мы будем настоящими командирами».
«Видно, мне не суждено получить твое письмо. Опять вспорхнул я. Сегодня в 24.00 посадка в эшелон и прямым сообщением вперед, вперед, на Запад!»
Да, он последователен в своем решении. Письма рисовали девушке того непреклонного, ясного для нее Некрасова, который раз и навсегда сделал свой выбор. Не остался, даже не задержался в тылу, хотя, безусловно, мог бы, причем безо всяких усилий со своей стороны. Несмотря на пережитые ужасы первых боев и ранение, добровольно поехал на фронт. «Я еще только учился драться, — говорил ей в госпитале, — а теперь буду воевать по-настоящему». Однако в последние дни перед его отъездом ей довелось увидеть Леопольда другим, прежде незнакомым. Нет, нет, он не изменил своего решения, даже не помышлял об этом. Новым в Леопольде было отношение к ней, Рине. Он менялся на глазах: то смешливый, ироничный, то притихший и задумчивый. Мягко брал ее под руку, когда шли по полутемным и пустынным замоскворецким переулкам. Когда прощались у ее подъезда, вдруг нежно поцеловал.