– Der Artz! Schnell! Schnell!!

Но Тарасов пришел в себя и диким усилием воли заставил себя выпрямиться.

– Не ори! – почти шепотом сказал подполковник.

Фон Вальдерзее его не услышал. В избу ввалился караул. Обер-лейтенант что-то рявкнул им. Что – Тарасов не понял. Звуки перемешивались в затуманенном сознании. Немец то двоился, то троился в глазах. Подполковник старался держаться прямо. Ему казалось, что это удается. Он не замечал, как качается на грубо сколоченной табуретке. Из стороны в сторону. Он старался держаться. И Тарасов держался. Хотя со стороны кому-то показалось бы смешным – пьяный мужик сидит и качается из стороны в сторону…

Укол в предплечье. Чуть полегчало. Отрывистая немецкая речь за спиной. Тарасов улавливал только отдельные слова:

– …Дистрофия…..Голод…..Умереть…..Еда…

Он пришел в себя, прямо перед носом образовалась из ниоткуда кружка, пахнущая мясом. Он жадно, не сдерживаясь, схватил ее. Выпил залпом. Через секунду вырвало. После месяца войны и голода организм не принимал еду. Отучился. Перед глазами появился стакан. С красной жидкостью. Вяло он выпил ее. Горячим прокатило по пищеводу. Тарасов вскинул голову.

Вино придало сил. Сознание прояснилось.

– Эншульзиген зи битте, – вытер он рот.

Обер-лейтенант удивился. Пока в первый раз:

– Вы знаете немецкий язык?

– У меня жена немка. Была.

Обер-лейтенант приподнял бровь.

– Ja?

– Я, натюрлих.

– Вам удобнее говорить на русском?

…По средам они разговаривали с Наденькой на английском. По пятницам – на немецком. Четверг и суббота были заняты греческим и латынью. Вторник – французский день. Она не закончила Смольный. Не успела. Старше его на четыре года – революцию встретила сначала восторженно. Потом настороженно. Потом со страхом…

…Станция орала гудками паровозов.