– И что?

– Что, что… – пожал плечами рядовой Шевцов. – Ничто! Унесло меня тогда с того самогона… Батю так и не проводил толком. Полуторка за ними пришла, а я в кустах блевал. Стыдно до сих пор. А после похоронки я в военкомат побежал. Добровольцем, говорю, возьмите. А они говорят – приказа нет такого, чтобы до восемнадцати. А мне восемнадцать в ноябре. В ноябре и ушел. Сначала в запасный полк. А оттуда уже в бригаду.

– За сиську баб так и не подергал в колхозе-то? – засмеялся кто-то из темноты.

– Коров только… – вздохнул Швецов. – Матери когда помогал…

И тут до рядового дошло:

– Что? Что ты сказал? Да наши девки…

– Да не ори ты, – добродушно ответил ему голос. – Бабы, они же и в Турции бабы. Их дергать надо, да. Иначе тебе дергать не будут.

Отделение заржало в полный голос.

– Ошалели совсем? Сейчас у меня кто-то не по сиськам огребет!

Сержант Заборских выскочил из темноты:

– Млять, епишкин корень, вы чего, уху ели? Швецов – три наряда вне очереди!

– А я-то что? – возмутился рядовой. – Это они!

Рядом кто-то прыснул со смеху.

– Норицын! Три наряда!

– Есть три наряда! – придавливая смех, ответил ефрейтор Норицын.

– Заборских, мать твою! – послышался голос отдалече. – Совсем обалдели? Тишину соблюдать! Еще один звук – пять нарядов сержанту.

– Есть, товарищ младший лейтенант! – Сержант Заборских показал отделению кулак.

Парни замолчали, тихо смеясь про себя.

А потом кто-то из них свистнул. Тихонечко так.

– Млять, кто свистит? – зашипел командир взвода.

В ответ свистнули еще раз.

– Удод! Заткнись! Узнаю – хохолок в жопу засуну. Заборских, опять твои хулиганят?

– Никак нет, тащмлалей! – полушепотом крикнул сержант.

За его спиной кто-то засмеялся вполголоса. Отделение зафыркало в рукавицы.

– Лежать! Лежать, я сказал!

В темноте щелкнул затвор.

– Лежать, пристрелю! Вы чего, бойцы, совсем охамели?