— Хорошо бы сейчас поохотиться на журавлей в долинах Арагви!-сказал он.

В тот вечер царь был сердечней обычного. Но тревога все же не покидала Мамамзе. Каждую минуту он ждал, что вот-вот царь прервет беседу об охоте и заговорит о мятеже Колонкелидзе.

А дальше?

Дальше царь нежданно глянет на него своими большими карими глазами и скажет: «Ну и как же подло поступил ты, соратник моего отца и мой верный слуга!…» Что же ответит на это Мамамзе? Он приготовился заранее. Он будет упорно отрицать. Находился, мол, в то время в пути и ни о чем не ведаю. Бросят ли его в темницу, привяжут ли к столбу, выжгут ли глаза — при всех испытаниях он полагался на твердость своей воли.

Царь нарушил молчание, в упор взглянул на него и сказал:

— А ведь какая ловкая собака — Куршай! Мамамзе вздохнул свободно и просиял. Он оживленно подтвердил слова царя.

Георгий опустил голову, уставился в кирпичный пол, словно что-то выронил и теперь ищет.

— Да, собака очень преданное животное…

Острием вонзилось в сердце Мамамзе слово «преданное». Было ясно: от разговоров о преданности собаки легко перейти к предательству Мамамзе и Чиабера.

Мамамзе приподнялся, хотел что-то сказать, но Георгий перебил его.

— А вот мы, люди, несчастные создания, для спасения собственной жизни часто предаем верного нам человека,-растягивая слова, сказал он. Потом замолк и снова уставился в пол.

Не оставалось сомнения, что он сейчас назовет Мамамзе, Чиабера и Колонкелидзе, но вместо этого пораженный эристав услышал следующие слова:

— Помнишь, как греки заперли нас в Фанаскертской крепости, лишили воды и как на третьем месяце осады к нам стал подбираться голод. Мы зарезали тогда мою любимую гончую Кудай и съели ее… Облегченно вздохнул обрадованный Мамамзе.

— О да, великолепная была собака Кудай, как же не помнить, она была даже лучше Куршай.