* решение, обязывающее, по крайней мере, к деятельной сублимации, но, конечно, не обязательное по сути [минут через сорок ± пять он непременно бы уже осматривался в посторонней & постиранной наспех постели, с ужасом сожалея о себе, как сожалеет всякий нормальный мужчина, опроставшийся без предварительных ласк и, в общем-то, без особой нужды, — все именно так <± оргазм>, если бы не вспомнил о фотопленке, которую, согласно инструкции, следовало проявлять как можно скорее после использования].** по более трезвому рассуждению, все-таки никуда он не звонил & милостыни не подавал, не потому, что было жаль денег, а потому, что попросту не умел ее подавать, да и к тому ж плохо переносил изъявления площадной благодарности. <В общем говоря, в пожертвовании являлось для него нечто не переносимое чисто физиологически.>*** <…> Ригой до сих пор представлялось ему чем-то не вполне пристойным, он стыдился этих своих снов как физического недостатка, при том, что не умел толком даже различать & помнить их & случалось, иногда краснел, проснувшись. Общим местом в его метафизических метаниях была некая фатальная несоразмерность ландшафтов — мнимого и реального. Но был это, скорее, не столько аспект совместимости, сколько аспект узнаваемости. Мнимой Риге не нужно было простираться на пол-Прибалтики & подпирать небо, она могла быть заявлена всего лишь ржавым & замшелым углом в какой-нибудь тлеющей подворотне, но зато угол этот, если б он только существовал в действительности (и, соответственно, был бы нанесен на карты), Н . мог бы найти с закрытыми глазами. Быть может, за тем он и стремился в реальный город — за тем, чего в нем никогда и не было?* то же самое с Сигулдой <“Das Schlo b ”>: до замка он так и не дошел, увяз в безлюдной тевтонской деревне; толпившиеся, будто в дебюте, фигуры башен не уступили ему гористого горизонта, он фотографировал их через окно вагончика подвесной канатной дороги. Единственный, конечно, пассажир. (Большинство этих снимков в послесловии к протоколу окажется забраковано судом.)
