Свистопляска началась в десять ночи. «Кальдас» качало целый день, но это были еще цветочки по сравнению с тем, что началось вечером, когда я, лежа без сна на койке, с ужасом думал о вахтенных на палубе. Я знал, что никто из лежащих рядом со мной не в состоянии сомкнуть глаз. Незадолго до полуночи я спросил у Луиса Ренхифо, моего соседа снизу:

— Тебя еще не мутит?

Как я и предполагал, Луис тоже не мог уснуть. Но, несмотря на качку, не потерял чувство юмора. А посему заявил:

— Сколько раз тебе повторять: скорее море вывернет наизнанку, чем меня!

Он частенько изрекал эту фразу, но в ту ночь едва успел договорить ее до конца.

Я уже писал, что волновался. И даже немного побаивался. Но действительно струхнул я в полночь 27 февраля, когда по репродуктору отдали приказ:

— Всем встать на левый борт!

Мне было прекрасно известно, что означает подобная команда. Это означало, что корабль дал сильный крен на правый борт и его пытались выровнять под тяжестью наших тел. Впервые за два года моей моряцкой жизни я по-настоящему испугался моря. Там, наверху, на палубе, где тряслись от холода промокшие вахтенные, свистел ветер.

Услышав команду, я тут же вскочил с постели. Луис Ренхифо встал совершенно невозмутимо и тоже направился к койкам по левому борту, которые были не заняты, поскольку их хозяева несли вахту. Я двинулся за ним, держась за соседние койки, но неожиданно вспомнил о Мигеле Ортеге.

Он лежал в лежку. Услышав команду, Мигель попытался встать, но в изнеможении рухнул навзничь, прямо-таки загибаясь от морской болезни. Я помог ему подняться и перетащил бедолагу на нужную койку. Он сказал мне безжизненным, тусклым голосом, что ему совсем худо.